“Новая война приняла бы совершенно иные масштабы”

Photo: © David Ruge

Photo: © David Ruge

Десятилетиями армяне и азербайджанцы борются за Нагорный Карабах – в этом году ситуация стала ещё напряженней. Ученый по вопросам Восточной Европы Уве Хальбах (Uwe Halbach) рассказывает нам о причинах и перспективах конфликта.

Господин Хальбах, Вы исследуете уже более 20 лет Карабахский конфликт. Какова актуальная ситуация на месте?

С лета 2014 конфликт обострился настолько, как никогда до этого. В конце июля – начале августа прошлого года в результате перестрелки на линии прекращения огня погибло более двух десятков людей. Это самый серьезный инцидент начиная с 2008 года. Некоторые говорят, что даже с конца Карабахской войны в 1994 году. В первом квартале 2015 года последовали и другие происшествия, что необычно для зимнего сезона. Мнения о том, насколько высока вероятность возобновления военных действий, очень расходятся. Азербайджан постоянно ведет речь о том, чтобы вернуть Карабах и прилежащии территории. Однако многие аналитики считают маловероятным, что стороны сознательно пойдут на объявление войны. Несмотря на это, обоснованным является вопрос, может ли ситуация выйти из-под контроля? В течение 20 лет подобные инциденты не приводили к серьезной военной эскалации. Но это не означает, что этого не может случиться в будущем. Аналитики предостерегают от “случайной войны”. Поэтому конфликт должен оставаться на повестке дня международных организаций. Но уже 20 лет этот вопрос для них не главный. И если опять случится война, она будет совсем не такая как в период с 1992 по 1994. Карабахская война в то время проводилась неорганизованными войсками с обеих сторон. Сейчас же обе стороны хорошо вооружены. На линии прекращения огня стоят тысячи снайперов. Новая война примет совсем другие масштабы, намного серьезней.

Вы сами это сказали: на международной арене и, прежде всего, в немецких СМИ конфликт почти не играет никакой роли. Почему это так?

Во-первых, потому что многие привыкли к термину “замороженный конфликт”, который нам внушает, что никакой насущной опасности нет. На самом деле, говоря о карабахском конфликте, мы говорим о тлеющем конфликте. Во-вторых, конфликт кажется более отдаленным, чем есть на самом деле, это уже происходило во время карабахской войны в 1991/94 гг., не в последнюю очередь из-за того, что многие беженцы из Кавказа не пришли в Европу, а оставались на территории СНГ. Чтобы привлечь внимания, необходимо прояснить следующее: конфликт близок к Европе, он расположен в восточной зоне партнерства, так что это нас тоже уже касается. На понятие “замороженный” уже нельзя положиться на 100%. Грузинская война 2008 года дала понять, что неразрешенные конфликты могут спровоцировать новую войну. Карабахский конфликт можно поставить в этот ряд. Конфликт застаивается, что касается переговорных процессов, но постоянно возникающие вооруженные стычки показывают необходимость решения конфликта. К сожалению, создание атмосферы доверия в конфликтной ситуации требует много терпения и времени, и им приходит конец на границах линии прекращения огня во время вооруженных стычек.

Восточной Украины также предсказывается замороженный конфликт. Вы видите параллели для развития Карабахского конфликта?

Да, российское участие. Тем не менее, Россия не участвует напрямую в Карабахском конфликте. Но это очень важный внешний актер в посредничестве ситуации. При этом у России сомнительная концепция: представление о подконтрольности нестабильности. Россия хочет предотвратить превращение конфликтов в своем ближнем зарубежье в открытые войны. Но у нее нет интереса в том, чтобы решить эти конфликты. В любом случае, даже если она будет выступать за разрешение конфликта, обе стороны остаются зависимыми от России. Но эта концепция не может существовать долго.

Итак, Карабах просто футбольный мяч геополитических интересов?

Это популярный тезис, который я бы опровергнул. Конфликт в Карабахе и вообще нерешенные конфликты в Закавказье имеют, конечно же, блокирующие воздействие, что отражается на роли Кавказа как моста между Европой и Азией. С другой стороны, сотрудничество в нефтяной отрасли все же было налажено. Я считаю, что роль третьих лиц в конфликте в целом переоценена. Внешние участники должны, конечно, содействовать и влиять на конфликт как посредники. Но, в конце концов, это конфликт между Арменией и Азербайджаном. Должен быть какой-то толчок между самими внутренними сторонами конфликта. Иначе невозможно добиться прорыва.

В чем вы видите главные противоречия между сторонами конфликта?

С одной стороны, Армении должна прояснить, на каких условиях она отзовет свои войска от близлежащих Карабаху областей. Уже существует много резолюциий ООН и заявлений международных организаций, которые этого требуют. С другой стороны, армянскую сторону можно понять, поскольку Баку, как на данный момент, постоянно бьет в свой военный барабан и оставляет за собой право решать конфликт военным образом, если не получится решить его дипломатическим путем.

Возникает вопрос, что стоит за этими так называемыми мадридскими принципами? Они годами лежат на столе. От международной политики в рамках Минской группы ожидалось большее давление. В отношении Армении это касалось отвода войск из районов вокруг Карабаха. В отношении Азербайджана это было требование отказаться от угрозы применения силы. Внешние участники, такие как ЕС, следовали такому принципу: как бы хотели вы? Акционные соглашения в рамках политики добрососедства подчеркивали право на национальное самоопределение в отношении армянской стороны, в отношении Азербайджана речь шла о территориальной целостности. Но и огромные психологические барьеры между армянами и азербайджанцами мешают сближению. Подобные барьеры есть и в других таких конфликтах, конечно же.

Но в Карабахском конфликте они привели к устойчивым образам врага. Армянская сторона связала насилие в Карабахском конфликте с геноцидом 1915 года. До этого обе стороны верили простой формуле: мы – жертвы, вы – преступники. Но не существует конфликта, который следовал бы этой формуле. В Армении, как и в Азербайджане меня всегда ведут на кладбище, где свои люди похоронены как герои. Тогда я все время говорил: на другой стороне я тоже был на похожих кладбищах. Но такое слушают неохотно. Не была принято даже частичных попыток осознать опыт жертв на другой стороне. Речь идет о двустороннем насилии, каждая сторона должна это понять.

Как вы думаете как можно противодействовать этим образам врага?

Это очень тяжело. Я пытаюсь критиковать обе стороны. Армянам я говорю, например, что занятые области вокруг Карабаха (для армян это “освобожденные” области) не могут рассматриваться как армянские. Между тем, существуют армянские националисты, которые эти семь азербайджанских провинций тоже “записали” в армянские. Ходит также молва, что эти области будут заселены армянами , хотя наблюдатели из комиссии о ОБСЕ отрицали это.

Азербайджанской стороне я обращаю внимание на то, как их практически расистские представление об армянах вредят и имиджу их страны. Изначально он был очень положительным: Азербайджан в 1918 году стал первым демократическим парламентским государством исламского мира. До сегодняшнего дня существуют немного стран, в которых сунниты и шииты и мирно сосуществуют. Даже еврейские общины чувствуют себя здесь как дома. Но именно в этом открытом и светском государстве Карабахский конфликт вызвал подобную очерствелость.

В Армении и Карабахе живут преимущественно христиане, в Азербайджане прежде всего мусульмане. Насколько важны различные религии в этом конфликте?

В любом случае, религиозная составляющая не играет большой роли. Да, в Армении оружие освящалось служителями церкви. Но в целом конфликт является этнически-территориальным, а не религиозным. Со стороны мусульманского Азербайджана этот конфликт, в любом случае, не “джихадизирован”. И это примечательно. Потому что в других сецессионных конфликтах при участии исламской стороны ситуация быстро принимала иной оборот: в Палестине, в Чечне, в Кашмире.

Что отличает конфликт от других сецессионных конфликтов?

Особенной является роль занятых территорий: гуманитарная катастрофа для Азербайджана связана не столько с Карабахом, а больше с семью прилегающими территориями, занятыми Арменией. Оттуда родом большая часть насильно переселенных азербайджанцев, их число достигает по разным данным от 700 до 800 тысяч. Поэтому именно эти области для меня являются, собственно, центром конфликта.

Второе, это состояние линии прекращения огня. Это линия прекращения огня, за которой не проводится настоящего международного наблюдения. Ее можно сравнить с траншеей Первой мировой войны в плане конфронтации вооружённых сторон.

С другой стороны, в чем этот конфликт схож с другими?

Характер регионального конфликта из наследия Советской многонациональной империи. Кавказ со своей сложной этнографией как никакой другой регион был задет тем, что я называю “моделью матрешки”: переплетением национальных административных единиц в советские республики, автономные республики и автономные регионы. Во время развала Советского Союза это привело к восстанию меньших территориальных единиц против больших. В Закавказье, на сегодняшний день, у нас есть три нерешенных социальных конфликта – на Северном Кавказе это Чечня. На Кавказе меры СССР по созданию национальных территориальных единиц сопровождались множеством конфликтов. Карабахский конфликт стал первой этнополитической аварией эры Горбачева.

Сейчас мы много говорили про армян и азербайджанцев, только про две стороны. Имеет ли смысл участие напрямую карабахских армян? Потому что до сих пор этого не произошло.

Да, это любопытный факт. Что первичная сторона конфликта исключена из переговорного процесса. В начале они еще участвовали, только в 1997-1998 годах их не пустили за стол переговоров по наущению Азербайджана. С тех пор они, конечно, подчеркивают, что они больше не обязаны соглашаться с договоренностями. Возвращение Карабаха за стол переговоров тем не менее маловероятно. Азербайджан выступает решительно против и может угрожать тем, что, в таком случае, он сам выйдет из переговоров. Армения тоже поддержала это требование неохотно и выступает в роли представителей Нагорного Карабаха. Но это справедливое требование.

Какова вообще разница между руководством в Карабахе и в Армении?

Фактически, политические руководящие круги в Армении большей частью родом из Карабаха, например, президенты Кочарян и Саргсян. Их предшественник, Тер-Петросян, “споткнулся” на том, что он показал себя в карабахском конфликте готовым к компромиссам. Это привело к массовому сопротивлению. После этого последовало отчетливая “карабахизация” Армении, которой руководит клан Карабаха. Армения тоже является жизненно важный магистралью для Карабаха, даже спустя 20 лет после войны. Без Армении Карабах не смог бы выжить.

Азербайджан все время высказывается против и считает, что Карабах финансирует себя прежде всего благодаря своей роли в качестве перевалочного пункта для наркотиков.

Это преувеличение. Верно, что де-факто-государства легче превращаются в теневые зоны для транснационального криминалитета. В отношении Приднестровья тоже было такое подозрение. Но там приграничная миссия установила, что обвинения были преувеличены. Точно так же можно сказать и об азербайджанском предположение. В любом случае, мне не известно, чтобы экономическая деятельность Карабаха расположена в криминальной теневой зоне. Азербайджан со своей стороны должен бороться с тем, чтобы не превратиться в перевалочную страну для наркотиков – как Южный маршрут из Афганистана. Тем не менее, Карабах на самом деле не имеет никаких стоящих внимания ресурсов. Повседневная жизнь финансируются благодаря денежной помощи Армении и армянской диаспоры по всему миру. Когда я в первый раз был в Карабахе, в одном отеле на входе стояло чучело кенгуру. Как кенгуру может попасть в Карабах? Его привез австралийский армянин, когда он открыл в Карабахе этот отель.

Парламентские выборы в Карабахе в мае должны подчеркнуть легитимность государства. Как вы оцениваете эти выборы?

На самом деле, Карабах среди всех других де-факто-государств является одним из самых “демократизированых”. Конечно же, руководство пытается из тактических причин представить себя в противовес Азербайджану как демократическое сообщество, в то время как политическое развитие в самом Азербайджане становится все более авторитарным. В Азербайджане политические отношения в последние два года существенно ухудшились. В 2014 году прошла большая волна арестов. Пострадали и общественные гражданские группы, которые пытались взглянуть на Карабахский конфликт с новой перспективы, свободной от расхожих негативных образов. Но и в Карабахе нет действительных оппозиционных партий и настоящей политической борьбы. Для этого слишком сильно восприятие региона как конфликтной зоны в военном положении. Оно перекрывает все.
Справка

Доктор филологических наук Уве Хальбах – ученый фонда Наука и Политика и член исследовательской группы “Восточная Европа и Евразия”. Много раз путешествовал по Нагорному Карабаху и опубликовал, кроме прочего, совместно с Франциской Смольник исследование “Дискуссия о Нагорном Карабахе. Специфические особенности и стороны конфликта”. Кроме того, сейчас он исследует конфликты в Северном Кавказе. Хальбах изучал с 1970 по 1976 гг. в Кельне славистику и восточно-европейскую историю. Ученую степень он получил по теме средневековой истории России.

Интервью записали Давид Руге и Лина Фершвеле. Эта статья сначала появился в немного измененном виде на сайте boell.de. Перевод: Мария Перепелкова